Вперед в прошлое: может ли Британия вернуться в ЕС

Новый британский премьер Энди Бернэм заявил о желании увидеть возвращение Великобритании в Европейский союз в течение своей жизни (оговорившись, что за его текущий срок этого не произойдет). Хотя идея выглядит привлекательно для определенных секторов экономики по обе стороны Ла-Манша, за последние 10 лет сильно изменились как сама Британия, так и континент. Возможен ли «Брентер» после Brexit, кто выиграет, а кто проиграет в случае воссоединения острова и континента и как могут развиваться события — в материале «Известий».

Большинство избирателей в Британии сейчас поддержали бы возврат к переговорам с ЕС о членстве. Но в одну реку невозможно войти два раза. Когда в конце 2010-х годов Лондон запускал процедуру выхода по 50-й статье Договора о ЕС, условия «развода» формулировались на базе статус-кво. Потенциальное возвращение будет регулироваться 49-й статьей, превращающей Соединенное Королевство из бывшего сооснователя единого рынка в рядового соискателя без права на особые привилегии. Для британской экономики это поставит сразу три проблемы.

Первая из них придется на бюджет. Исторически Лондон пользовался уникальным механизмом финансовой компенсации («скидкой Тэтчер»), который был согласован еще в 1984 году и возвращал Британии около двух третей ее чистого взноса в общий бюджет. До выхода из ЕС чистый вклад страны составлял около £9–11 млрд в год. При возвращении на общих основаниях никакие скидки действовать не будут. С учетом разросшегося за последние годы бюджета Евросоюза, включающего затраты на обслуживание постпандемийных займов, прямой трансфер из казначейства Великобритании в Брюссель составил бы не менее £18–22 млрд ежегодно. В условиях, когда государственный долг Соединенного Королевства вплотную приблизился к объему национального ВВП, а правительство сводит бюджет с дефицитом более 4%, изъятие таких сумм потребует резкого наращивания фискальной нагрузки или сокращения расходов (которые и так приходится резать).

Вторая проблема — монетарный суверенитет и статус лондонского Сити. Любой новый член Евросоюза юридически обязан зафиксировать обязательство вступить в зону евро по мере достижения маастрихтских критериев. Безусловного правового исключения, которым сейчас обладает только Дания, Великобритании никто не предоставит. В теории Лондон мог бы годами затягивать этот процесс по шведской модели, отказываясь добровольно входить в механизм валютных курсов ERM II. Однако само наличие подобного пункта в договоре создает долгосрочные регуляторные риски для Банка Англии. Лондонский финансовый центр потеряет возможность проводить независимую денежно-кредитную политику под защиту национальных интересов в случае общеевропейских проблем.

Третий вызов заключается в регуляторной дивергенции. За годы автономии Великобритания выстроила параллельные системы управления экономикой. Внедрен собственный режим стандартов UKCA взамен общеевропейского CE, пересмотрены нормы государственного субсидирования бизнеса, запущена реформа страхового сектора, сформирован собственный подход к регулированию искусственного интеллекта и биотехнологий. Возврат в правовое поле ЕС потребует демонтажа новых органов и принудительной перенастройки производственных стандартов под диктат Брюсселя. Подобный шаг повлечет за собой прямые издержки британского корпоративного сектора в десятки миллиардов фунтов стерлингов на обновление систем комплаенса.

Если предположить, что институциональные барьеры чудесным образом преодолены, макроэкономический эффект от объединения для обеих сторон может оказаться весьма существенным. По оценкам британского Бюро бюджетной ответственности, нахождение вне единого рынка стоило Лондону около 4% недополученного ВВП за 10 лет, а объемы внешней торговли сократились примерно на 15% по сравнению со сценарием сохранения членства.

Британская экономика, на 80% состоящая из сектора услуг, получила бы серьезный стимул. Текущее торговое соглашение практически вывело сферу услуг за скобки. Возвращение восстановило бы право банков и инвестфондов Сити работать по всей территории ЕС без открытия дорогостоящих дочерних компаний на континенте. Британский автопром и аэрокосмический сектор вернулись бы к логистической модели just-in-time (то есть оперативная работа без накопления запасов). Исчезли бы пограничные проверки, фитосанитарный контроль и необходимость оформления сертификатов происхождения товаров, которые ежегодно вымывают оборотный капитал экспортеров. А восстановление доступа к европейской рабочей силе сняло бы структурные дисбалансы в логистике, агросекторе и строительстве, позволяя подавить давление на издержки и снизить базовую инфляцию.

ЕС тоже получил бы некоторые выгоды. Главная хроническая болезнь экономики объединения в последние десятилетия заключается в слабости внутренних рынков капитала. Европейские технологические стартапы вынуждены мигрировать на биржи США из-за нехватки венчурного финансирования. Интеграция лондонской финансовой экосистемы в проект Евросоюза по объединению рынков капитала моментально компенсировала бы дефицит ликвидности на континенте. Кроме того, снятие взаимных барьеров вернуло бы экспортерам из Германии, Франции и Нидерландов премиальный платежеспособный рынок сбыта. При этом вливания британских средств в европейский бюджет заметно снизили бы финансовую нагрузку на Берлин и Париж в вопросах финансирования зеленого перехода.

Гармоничной картины свободного рынка всё равно не получится. За годы раздельного существования сформировались новые хабы экономической гравитации, которые понесут прямые убытки при реинтеграции.

Финансовые центры в Париже, Франкфурте и Амстердаме будут категорически против возвращения Лондона. После Brexit они сумели отвоевать часть рынка клиринга в евро, торговли деривативами и переманить часть штаб-квартир инвестбанков. Отдавать эти позиции обратно никто не захочет. Британским переговорщикам придется принудительно разорвать независимые соглашения о свободной торговле, включая пакт со странами Тихоокеанского региона, Австралией и Новой Зеландией.

Европейские производители столкнутся с ростом конкуренции со стороны британского высокотехнологичного машиностроения и фармацевтики на внутреннем рынке. А прибрежные регионы Соединенного Королевства будут протестовать против возврата к Единой политике в области рыболовства, открывающей исключительную экономическую зону страны для флотов Франции и Испании. Финансовые власти еврозоны, в свою очередь, будут опасаться передачи долговой нестабильности Великобритании на единый рынок союза, памятуя об обвале рынка британских облигаций (гилтов) осенью 2022 года.

Ну и нельзя не упомянуть о тяжелом экономическом состоянии самого Евросоюза. Германия демонстрирует околонулевой рост и переживает что-то похожее на деиндустриализацию. Потеря доступа к недорогому трубопроводному газу сделала энергоемкие отрасли страны неконкурентоспособными. Флагманский немецкий автопром попал под двойной пресс углеродного регулирования Брюсселя и технологической экспансии азиатских компаний в сегменте электромобилей. В этих условиях импорт британских компонентов или открытие рынка для Лондона станут дополнительным фактором давления на внутреннее производство ФРГ.

Франция находится в преддверии серьезного фискального кризиса. Дефицит бюджета устойчиво превышает 5,5% ВВП, а государственный долг перевалил за 110%. Спреды между французскими и немецкими гособлигациями выросли до значений времен кризиса еврозоны, отражая растущий скептицизм инвесторов относительно устойчивости французских финансов. Стагнирует и северный фланг — экономика Финляндии ушла в затяжной спад на фоне разрыва внешнеторговых связей.

Согласно оценкам бывшего главы ЕЦБ Марио Драги, экономика ЕС отстает по темпам роста производительности от США вдвое. Союз требует ежегодных дополнительных инвестиций в объеме до €800 млрд просто для удержания позиций в глобальной гонке. Источников этих инвестиций внутри Евросоюза нет, а попытки запустить новые совместные заимствования наталкиваются на сопротивление стран Северной Европы.

Великобритании, таким образом, придется платить вступительный взнос за доступ к рынку, который теряет динамику, обременен долгами и страдает от регуляторного переизбытка. Во многом это купирует очевидные экономические выгоды.

Текущее состояние обеих экономик делает идею полноценного возвращения Великобритании под юрисдикцию Лиссабонского договора нереализуемой. Для Лондона интеграция по стандартным правилам означала бы добровольное принятие на себя солидарной ответственности за долговые проблемы стран Южной Европы без гарантий долгосрочного роста. Но есть и другой вариант, который не предусматривает возвращение членства.

Вполне возможно создание чего-то вроде оборонно-промышленного пакта, где совместные закупки вооружений станут локомотивом для постепенной отмены нетарифных барьеров для продукции двойного назначения. Заключение всеобъемлющего соглашения по ветеринарным и санитарным стандартам по швейцарскому типу устранит большинство таможенных трений в торговле продовольствием. Синхронизация британской системы торговли квотами на выбросы с европейской позволит Лондону избежать трансграничного углеродного налога со стороны Брюсселя. В финансовой сфере будет формироваться механизм эквивалентности правил.

Всё это позволит сторонам получить хотя бы некоторые выгоды от сближения, не неся при этом явных издержек. Но такое развитие событий возможно в случае политической стабильности как на острове, так и на континенте. А в этом есть огромные сомнения, учитывая растущие трения в самом ЕС. Даже возможная победа Марин Ле Пен на президентских выборах во Франции может полностью перевернуть доску и парализовать работу ЕС — а есть еще и Германия, и продолжающие нарастать почти повсеместно долговые и политические проблемы.