Тихий стон: Театр Наций показал русское казачество с китайским акцентом

Что может увидеть китайский режиссер в истории донских казаков, написанной русским писателем, и как прочитать «Тихий Дон» на языке театра, который объединяет разные культуры? В Театре Наций Моу Сэнь вместе с казахским коллегой Муратом Абулкатиновым обращается к роману Шолохова как к истории не только России, но и человека, оказавшегося во власти большой истории. В их спектакле казачьи хороводы соседствуют с древними ритуалами, алое полотно революции — с образом черного солнца, а судьба одной семьи становится трагедией целого народа. «Известия» в числе первых оценили, как интернациональная команда нашла в отечественной эпопее ключи к вечным темам.

Идея возникла не вчера. Переговоры с Моу Сэнем начались еще в 2022 году. За это время команда несколько раз побывала в Китае, а затем отправилась на Дон — в станицу Вёшенскую, где жил и работал Михаил Шолохов и где разворачиваются события романа.

Впрочем, режиссера интересовали не только исторические подробности. В Вёшенской он обратил внимание на песок, который лежит на полу старых казачьих куреней. Так родилась одна из главных метафор постановки: ветер уносит целую культуру, а от прежней жизни остаются лишь песчинки. Войны и революции переворачивают мир, но человеку не дано остановить этот поток.

Работа над инсценировкой тоже превратилась в отдельное исследование. Текст переписывали трижды, отправляли китайской стороне, обсуждали замечания и снова возвращались к рукописи. Невольно возникают параллели с историей публикации самого романа.

Нужно было не просто вместить монументальное произведение в сценическое время, но и найти язык, понятный двум разным театральным культурам. Моу Сэнь, мыслящий прежде всего образами, добивался, чтобы отношения между героями считывались не только из реплик, но и из движения, жеста, предмета, паузы.

Дон начинается с пустоты. На фоне черного задника — лишь полоска придорожных камней, засыпанная песком. Этот мотив пути станет первым символом, коих в спектакле масса. Сценография спектакля минималистична. Здесь нет бытовых деталей, характерных для казачьего мира. Вместо красочных костюмов и этнографической достоверности — черный, белый и оттенки серого. Одежда героев словно выцвела от времени, солнца и пыли.

Слева — каменная половецкая баба. Немой свидетель человеческих страстей и бедствий. Она остается неподвижной, пока люди вокруг влюбляются, ссорятся, переживают утраты и пытаются сохранить привычную жизнь. Художественную концепцию создавали Синь Гэ и Анастасия Юдина. Последняя отвечала и за костюмы в спектакле.

Свет и цвет в оформлении Евгения Ганзбурга передают напряжение происходящего: то ослепляют зал, то погружают сцену во мрак. Но в черно-белой палитре есть одно исключение — алое полотно. Оно символизирует наступление новой эпохи, напоминает революционное знамя, но одновременно становится цветом крови и смерти.

Герои оказываются между каменной бабой и алым полотном, между старым и новым миром. Они мечутся из стороны в сторону, клянутся, ошибаются, каются и снова клянутся. Ищут опору, но земля уходит из-под ног.

Смыслообразующий элемент спектакля — язык. Со сцены звучит густая донская речь с ее непривычными оборотами. «Гутарить», «курень», «баз» — поначалу эти слова создают дистанцию между зрителем и героями. Но постепенно начинают звучать естественно. В них слышен ритм и плотность повседневной жизни: привычка работать, жить большой семьей, разговаривать с соседями.

Важную роль в спектакле играет образ солнца: вокруг него выстраивается пластический рисунок постановки. Казаки кружат в хороводах, женщины поют песни. Движения напоминают то народный обряд, то попытку удержать равновесие в мире, который стремительно меняется. Хоровод объединяет героев общим ритмом, но одновременно подчиняет их движению, которое невозможно остановить.

Война разлучает близких, революция превращает вчерашних соседей во врагов, а семья перестает быть надежным убежищем. Постепенно танец приобретает черты коллективного помешательства. Вот и Петр Мелихов, герой Яна Латышева, сначала скачет индюшонком и перед смертью будто вновь перерождается в птицу, которая захлебывается кровью.

Но никакие символы и режиссерские решения не сработали бы без актеров. Постановщикам удалось выткать тончайшее кружево из образов, характеров и чувств. В их жестах, походке, манере держаться есть ощущение прожитой жизни. Григорий Мелихов Ярослава Медведева — человек, разрывающийся между чувствами, женщинами, страстями и долгом. Он не герой-бунтарь, а тот, кто пытается сохранить себя в мире, где любой выбор оборачивается потерей.

Аксинья Марины Лебедевой — не роковая соблазнительница, а женщина, ищущая свободы и права на любовь. И здесь же — трагичная судьба Натальи — Глафиры Лебедевой. Но неправильно выделять отдельные образы. Работа абсолютно каждого достойна восхищения. Вместе они создали цельный мир, заставив весь зрительный зал сделать глубокий вдох в начале эпичного путешествия и с трудом выдохнуть лишь спустя четыре с половиной часа.

В финале казаки оказываются перед черным солнцем. Этот образ завершает путь, начавшийся с поклонения светилу и хороводов вокруг него. Солнце, которое должно было объединять людей, теперь погасло. Григорий видит его после гибели Аксиньи. Вместе с любимой он теряет не только возможность счастья, но и последнюю связь с собой прежним. История меняет границы государств, прежний уклад жизни, язык, судьбы отдельных людей. Человек разрывается между двумя эпохами, не принадлежа до конца ни одной из них. И Дон в новом спектакле Театра Наций совсем не тихий.