В мире роскоши дорогая брендовая вещь, внезапно оказавшаяся подделкой, может стать для ее обладателя трагедией. Но куда страшнее, когда фальшивыми оказываются люди. На Wink состоялась премьера криминальной драмы «Тяжелый люкс» о теневом рынке элитного контрафакта. Юрий Чурсин играет Гермеса — человека, который знает цену чужим иллюзиям и умеет на них зарабатывать. В интервью «Известиям» актер рассказал, почему его герой любит искушать других, зачем на съемочную площадку привозили вещи, к которым можно прикасаться только в перчатках, а также о том, чем его заинтересовала роль агента ЦРУ в будущем сериале «Югославия», как он относится к блогерам в кино и почему не собирается возвращаться в театральную труппу после того, как получил отставку от Олега Табакова.
«Захотелось поиграть в эту провокацию»— Вы человек, педантично подходящий к выбору своего образа. Что вас заинтересовало в вашем герое в сериале «Тяжелый люкс»?
— Мне было интересно разобраться в этом герое. На мой взгляд, это такой двуликий Янус. У него же божественное имя — Гермес. А Гермес в мифологии тоже неоднозначный персонаж. Он может как помочь, так и запутать. Мой Гермес — провокатор. С одной стороны, у него доброе сердце и внятные моральные установки. С другой — он сознательно создает вокруг других людей кавардак и интриги, вынуждая их проявлять свой истинный характер через сложный выбор. Захотелось поиграть в эту провокацию.
— В каком-то смысле он выступает в роли режиссера или искусителя для остальных?
— В каком-то смысле — да, безусловно. Гермесу фактически никто не нужен. Он живет ради самого ощущения жизни и интересных событий, которые сами идут к нему в руки, а он с ними играет. Меня вдохновил его укорененный оптимизм — абсолютная уверенность в том, что всё прекрасно, что бы ни случилось. Мне близко его отношение к жизни как к подарку и празднику, это дает чувство легкости.
— Сейчас в кино часто можно увидеть погоню за трендами. Должно ли оно сохранять воспитательную функцию и транслировать идею?
— Ни одно произведение не может существовать в полной силе без основы — темы, идеи. Если идея кино жизнеспособна, фильм останется в истории. Если ее нет, фильм уходит в лету и о нем никто не вспомнит. Всегда примеров пустого кинематографа без месседжа очень много.
И наоборот, технически простые картины без масштабного размаха, но выполненные с сердцем, становятся культовыми маркерами времени. Они несут чистую, светлую идею, которая дает продвижение вперед. При этом дело здесь точно не в нравоучениях. Как только в произведении появляется морализаторский оттенок, оно сразу становится неприемлемым для зрителя.
— Но иногда авторы подменяют высшие идеи своими субъективными взглядами. Как искусству этого избежать?
— Ключевой момент для любого произведения искусства — найти точный язык. Большие мастера делают это тонко, через символ. Те же, кто только учится, часто впадают в прямолинейную иллюстрацию. Зритель это сразу видит, его энергия охладевает, а само действие становится предсказуемым. Избежать этого помогает только постоянный поиск.
Стиль глянца — яркий, цветастый, который был приемлем в сытые «нулевые», сейчас выглядит крайне старомодно. В то время всё бурлило, нефтяные брызги распространялись на все аспекты жизни. Люди планировали путешествия на год вперед в Венецию или Германию, на Бали или в Эмираты, и признаком успеха был именно глянец. Сегодня эта тема у людей вообще не возникает.
— Что пришло ей на смену в эпоху постправды?
— Сейчас люди больше озабочены экзистенциальными вопросами жизни и смерти, морали, благородства, истины и правды. В наше время, когда факт выдается за сенсацию, а через два часа превращается в фейковую новость, зритель подустал. Все смотрят в корень, поэтому основополагающие вопросы выходят на первый план. Кинематограф — процесс продолжительный во времени, и бывает так, что запущенная год назад работа на выходе оказывается уже неактуальной. Это жесткий эффект времени.
«Я не шопоголик, случайных вещей в моем гардеробе нет»— Сериал «Тяжелый люкс» может оказаться не ко времени? Будет ли людям интересно смотреть про мир роскоши и фейков?
— Предсказывать — дело неблагодарное. Мне кажется, основная тема фильма — не гламур, не победа богатства над бедностью и не стремление озолотиться. Там нет коучинга о том, как стать успешным. Это попытка выяснить, что человек собой представляет, когда ложные авторитеты рассыпаются. Персонаж оказывается перед жизненными проблемами, где рядом с ним другой человек, и он должен понять для себя — дорог тот ему или нет, участвовать в его жизни или не участвовать. А вся мишура — лишь отражение ненужных приоритетов.
— Чтобы разбираться в подделках и не обмишуриться перед подкованным зрителем, нужна точность в деталях. На площадке были консультанты?
— Конечно, проделана огромная работа. Художники изучили всю проблематику появления поддельных вещей. К нам приезжали оригинальные предметы, к которым можно было прикасаться только в белых перчатках, и вещи, которые выдавались за таковые. Все их рассматривали и сравнивали. Это всегда занимательно, когда ты видишь, в чем разница: оригинальная сумочка стоит 15 млн, а та, которая у тебя в руках, — 20 тыс.
— Ну и в чем же разница, кроме цены?
— Мне кажется, в отношении. Это большая игра, где люди просто договорились, что вот это будет стоить так, а то — эдак. Всё зависит исключительно от сговора.
— Вас лично привлекает модная индустрия? Вы шопоголик?
— Нет, я не шопоголик, случайных вещей в моем гардеробе нет. Мода интересна мне прежде всего тем, как она влияет на жизнь людей. Есть модельеры и художники, которые полностью изменили философию взгляда на вещи — например, Мартин Марджела, японские мастера вроде Йоджи Ямамото, бельгийские дизайнеры. Или Коко Шанель, перевернувшая всю индустрию. А Карл Лагерфельд, который уже в качестве главы дома Chanel играл в стиль и создавал вещи с панковским характером. Несколько его коллекций — это настоящие произведения искусства. Поразительно, как человек может буквально одним штрихом или изменением линии превратить вещь в арт-объект. Одежда для меня — это всегда код, первое, что считываешь при встрече с человеком, и всегда символика. Это мой разговор с внешним миром.
— Вы упомянули цикличность моды. К какому тренду вы относитесь с особым вниманием?
— Прекрасно, что сейчас наконец-то вернулась мода на заправленные рубашки под ремень. Эта история ушла в конце 1980-х, в 1990-х рубашки уже носили навыпуск.
— Раньше говорили, что только ковбои заправляют рубашки в джинсы.
— Но на документальных кадрах 1980-х видно, что заправлялось абсолютно всё: майки, рубашки, свитера. Меня этот цикл очень радует. В таком образе привлекает собранность и мужественность. Ремень — это вообще признак мужественности. Такой силуэт четко отделяет верх от низа, делает верхнюю часть визуально короче, за счет чего расширяется грудная клетка и создается трапециевидный силуэт. Он мне сейчас очень близок.
— Вам важно принимать личное участие в создании визуального образа вашего героя?
— Мы с гримерами всегда в поиске. Есть чисто технические ограничения. Например, если я параллельно снимаюсь в нескольких картинах, то не могу сильно менять прическу — приходится входить в новый проект с той головой, которая уже зафиксирована на других съемках. Из-за этого нужно каждый раз придумывать что-то новое, чтобы образы из фильма в фильм не повторялись. Во-первых, самому сложно — перестаешь понимать, где именно ты играешь. А во-вторых, я всё-таки выпускник Щукинского театрального училища, и нам принципиально важен визуальный образ. От внешних нюансов проще выстраивать внутреннее существование роли, когда ты опираешься на понятные маркеры — характер и эмоции.
— Я заметила, что и к жестам вы подходите с выдумкой. Ваш Гермес здоровается очень смешно. Подает расслабленную кисть и трясет руку собеседника. Как ребенок. Где вы это подсмотрели?
— Придумал режиссер. Изначально я подал расслабленную кисть — это такой знак пренебрежения, а режиссер дополнил его, просто потрясши руку. Это такая игра Гермеса. Ваня Янковский, когда его персонаж видит, как тот протягивает ему руку, даже не жмет ее. Ему противно.
Благодаря таким деталям персонаж становится живым и настоящим. Круто, когда вся команда подглядывает эти нюансы, цепляется за них и помнит. Если ты в действии забылся, тебе подскажут, что жест работал и его надо оставить. И наоборот, поскольку мой персонаж хамелеонистый, в какой-то момент он может от этого жеста отказаться.
«Это было время трудного выбора»— Сейчас вы снимаетесь в сериале «Югославия». Это политический триллер, в котором вы играете агента ЦРУ Нейтона Кроули. Что вас зацепило в сценарии?
— Контекст маленькой страны в мировой политике. Меня тронула сложность обстоятельств, когда прекрасная страна вдруг оказалась разменной монетой в большой политической игре. Это было время трудного выбора и для югославского народа, и для стран, претендовавших на влияние на эти территории. Живой момент — усталость от старой системы с одной стороны и непонимание грядущих последствий с другой, когда люди принимали решения, определившие будущее на долгие годы.
— Что послужило референсом для создания вашего героя?
— Референсов не было. Мы все на площадке погружаемся в стиль 90-х. Я изучал исторические документы того периода. Политическая игра тогда была многоходовой, каждое событие имело под собой сложную цепочку причин и следствий. Для меня важен этот объем, когда герой принимает решение, влекущее за собой широкие последствия.
Существует момент выхода из кондового, шаблонного представления о том, как это было в Югославии. Мы всей командой создаем живого персонажа со своими нюансами, страстями и манерой общения, чтобы у него была глубина. У него проскакивают даже какие-то пристрастия из детства, которые дают движение сюжету. Когда мы разыгрывали сцену, то обратили внимание на небольшую игрушку — не буду спойлерить, но персонаж увлечен определенным предметом, который всегда его сопровождает. В процессе съемок эта деталь получила развитие, сценаристы изменили акцент. А предмет начал играть важную роль в истории.
— Где проводились съемки? Приходилось летать на Балканы?
— Сейчас уже никуда не нужно уезжать, технологии изменились и дают возможность снимать всё дома. Изначально природу должны были снимать в Сербии, но оказалось, что характерные ландшафты можно найти и у нас. Скоро отправимся в большую экспедицию по Абхазии.
— Как вам кажется, что в этой истории может сейчас заинтересовать зрителя? Не боитесь критики от профессиональных историков за художественный вымысел?
— Понимание процессов, которые происходят сейчас, и видимость объема. Моменты не то чтобы зеркальны, но их не стоит упускать из истории. Взгляд на предыдущие события может объяснить последствия, к которым пришло настоящее. Без этого нельзя существовать. Хорошо, что есть возможность порассуждать о ключевых геополитических событиях, ведь у историков очень много разных мнений на одни и те же ситуации. Даже если мы для кого-то из специалистов раскроем происходящее недостаточно широко, всегда найдутся эксперты, которые знают что-то еще. Если мы спровоцируем рассуждение, посмотрим на вещи со стороны, то часть цели уже будет достигнута.
«Если блогера берут только ради популярности и в минус качеству — это преступление»— Насколько вам важно, с кем именно работать на площадке?
— Всегда принципиально важно. Партнер — это твоя опора и то, что создает мир вокруг. У нас в проекте «Югославия» много англоязычных актеров, которые приехали и говорят на родном языке. Мы же говорим на русском с прицелом на то, что потом нас будут переозвучивать. Современные технологии позволяют сделать так, чтобы в итоге мы чисто говорили на английском и на французском.
— То есть учить иностранные языки ради роли вам не пришлось?
— Нет. Были рассуждения на этот счет, но решили двигаться вперед благодаря искусственному интеллекту. ИИ упрощает процесс: теперь мы не зависим от неправильно сказанных фраз, которые пришлось бы долго переозвучивать, чтобы не коверкать чужой язык. Зато была обратная сцена, когда мой персонаж заговорил по-русски, и я учил русскую речь с глубоким американским акцентом для контакта с партнерами. Наш англоязычный партнер оставил запись, и те русские слова, которые он произносил неправильно, мы намеренно сохраняли ради живой речи. Мы оставляли саму ошибку, чтобы сцена выглядела достоверно.
— Андрей Мерзликин недавно в соцсетях разместил ролик о том, что в кино сейчас снимаются все кому не лень — намекая на засилье блогеров. Вы бы стали сниматься с непрофессионалом?
— Гари Олдман как-то снял ролик, где, стоя с баскетбольным мячом, призывал спортсменов не сниматься в кино: «Пожалуйста, не надо играть, у вас ничего не выходит». И чтобы подтвердить слова делом, бросил мяч в кольцо и промахнулся со словами: «Я же не играю в баскетбол».
Я понимаю чаяния Андрея Мерзликина. Эта проблема существует. Но вопрос не к тем, кто снимается, а к тем, кто снимает. Если блогера берут только ради популярности и в минус качеству — это преступление. А если человек на своем месте, это выглядит точно и круто — почему нет?
Как отмечал Тарковский в своих лекциях, суть кино — в фиксации подлинного времени, и ценность кадра заключается в его достоверности. Настоящий ветер или текущая вода могут оказаться гораздо поэтичнее и содержательнее, чем плохая игра актера, какими бы громкими званиями и регалиями он ни обладал. Если кадр энергетически заряжен и приводит зрителя к озарению, то какая разница, кто в нем находится. Кино — это фиксация, как «консерва» времени. Служба в театре обязывает к определенному кодексу.
— Вы почти десять лет прослужили в МХТ. Сейчас играете в спектаклях в качестве приглашенного артиста. Вас не зовут влиться в труппу какого-нибудь театра?
— У меня сейчас три работы. Спектакль «Поединок» по пьесе Славомира Мрожека «Эмигранты» с Игорем Борисовичем Скляром. «Сирано де Бержерак» в МХТ. И «Двое на качелях» в «Современнике», где я являюсь режиссером редакции. Но вливаться ни в какую труппу я не буду. Я счастливо получил отставку от Олега Павловича Табакова в свое время и теперь ею пользуюсь.
— Вы сами попросились уйти?
— Я попросил отставку, и он мне ее дал.
— Табаков не просил остаться?
— Предлагал. Но решение было принято. Дело тут не в моей тяге к независимости, а в ответственности. Служба в театре обязывает к определенному кодексу: к распределению ролей, репертуара, к полной отдаче своего времени. Ты знаешь, что служишь десять месяцев, и два у тебя отпуск. И эти обязательства не могут нарушаться. В труппе достаточно много актеров, которые, например, не снимаются в кино, но остаются ключевыми артистами театра. Я просто не вправе ставить их в зависимость от моего личного съемочного графика. Это неэтично. А если ты — приглашенный артист, то находишься совсем в другом положении.
— А что-то репетируете сейчас?
— Пока ничего, у меня пауза и формирование замысла. Нонна Мордюкова как-то сказала, что глупо мечтать о ролях: ты всю жизнь надеешься сыграть Джульетту, а роли, которые к тебе приходят сами, вдруг оказываются судьбоносными. Отказываться от них в угоду надуманной мечте — ошибка.
— Вы, выходит, фаталист?
— В этом смысле — да. Всё складывается ровно так, как надо: двери открываются, встречаются нужные люди и правильный материал. Это идет единым потоком. Я несколько раз в жизни был свидетелем того, как это работает. Но это не значит, что нужно быть бездейственным. Надо находиться в поиске, развиваться, работать над собой и трудиться — тогда по трудам и воздастся. Всё сцепится, всё откроется. Как у Булгакова: сами придут и сами всё предложат.
Но еще важно не забывать о благодарности за всё, что происходит. Если какая-то моя «хотелка» проходит мимо, я понимаю — это только потому, что взамен придет нечто в несколько раз лучше. Я нахожусь в трепетном ожидании того, какой подарок мне готовит судьба. Как говорили древние: займись тем, что любишь, и твоя жизнь перестанет быть работой. В данном случае я счастливый человек и, когда случаются спектакли или кино, никогда не забываю сказать спасибо всему, что происходит.







